Анна Берсенева о границах плагиата

Июл 31 2018
Доцент Литинститута Татьяна Александровна Сотникова, пишущая под псевдонимом Анна Берсенева, приняла участие в опросе портала Textura по поводу заимствований в массовой культуре и в искусстве.

Очередной повод к обсуждению проблемы (по мнению некоторых потенциальных респондентов, казусный) дала история в шоу-бизнесе, разгоревшаяся под Новый год. 1 января поэт-песенник Александр Вулых обвинил Аллу Пугачёву в плагиате, заявив, что её новая песня («Я летала») звучит точно так же, как написанная 15 лет Игорем Сарухановым. Его поддержали коллеги – Юрий Лоза и Игорь Саруханов.

«Дальше события развивались стремительно, – говорит издание «Starhit». –  Алла Борисовна позвонила Александру и сказала, что композицию «Придуманная любовь» от Саруханова услышала впервые. Автор песни «Я летала» молодой композитор Олег Влади вообще выступил с заявлением, что обвинение в плагиате – «спланированная атака на Пугачёву, а она совсем ни при чём». Игорь Саруханов продолжал призывать к ответу плагиатчиков, грозил пойти в суд. Но Александр Вулых, который поднял вопрос об авторстве песни Пугачёвой, неожиданно пошел на попятную и призвал всех решить вопрос мирным путём. Как говорят, именно Вулых предложил, еще раз прослушав и проанализировав песню, установить двойное авторство музыки к ней. Игорь Саруханов и Олег Влади всё-таки встретились и решили дело мирным путём, о чем сообщили на своих страницах в социальных сетях».

- Известны ли Вам случаи подобных «совпадений» в литературе? Если да, обусловлено ли, на Ваш взгляд, их наличие или отсутствие разницей в природе массовой культуры и искусства – или же какими-то другими факторами?

- Мне подобные случаи на память не приходят, но, думаю, вот именно что просто не приходят на память, вообще же они наверняка есть, и каждый, посвятив некоторое время поиску, может их обнаружить. А если отойти от приведённого примера, когда один деятель массовой культуры позаимствовал что-то у другого, то следует понимать, что заимствование как явление лежит в основе массовой культуры вообще. И речь не о плагиате, вольном или невольном, у своего современника, а о том, что открытия, совершающиеся в искусстве – часто, но не обязательно в его авангардных явлениях – впоследствии становятся мейнстримом, то есть явлением массовой культуры. Это всегда так, природа массовой литературы такова. Трудно, например, не заметить, что приёмы – сюжетные, психологические, стилистические – русского романа, абсолютно нового художественного явления XIX века, которым Россия до сих пор самым значительным образом отмечена в мировой культуре, тиражируются сейчас в любом сколько-нибудь грамотном российском детективе, и именно (а часто и только) они востребованы массовой публикой, причём настолько массовой, что она включает в себя и большинство литературных критиков. Ещё раз подчеркну: речь не о заимствованиях друг у друга деятелями массовой культуры – в их случае речь может идти только о плагиате.

- Сталкивались ли Вы с подобными совпадениями в Вашей творческой практике или практике Ваших знакомых – и, если да, как вы/они выходили из подобных ситуаций?

- С возможностью или невозможностью заимствовать сталкивается сейчас любой пишущий книги человек. Писатель по природе своей настроен на то, чтобы преобразовывать явления жизни в текст, и таковыми явлениями жизни становятся для него реальные истории, причём не только личные, но и услышанные от близких, не очень близких, знакомых или совсем не знакомых людей. Источник историй очень часто – именно рассказ всех этих людей о том, что с ними происходило в действительности. Что дальше произойдёт с этими реальными историями, будут они перенесены в книгу «как есть», или интерпретированы, или полностью переосмыслены – дело писателя и его неотъемлемое право. Такой алгоритм писательской работы всегда приводил к конфликтным ситуациям – когда герой, в жизни, очень может быть, вполне положительный, узнавал себя, например, в отрицательном персонаже из-за того, что этому персонажу была отдана его житейская ситуация. Со мной такие случаи происходили всегда и происходят сейчас, они неприятны, но с ними ничего не поделать.

Однако сейчас во всю эту схему добавился один важный элемент: многие люди, не имеющие и не намеревающиеся иметь никакого отношения к литературе, не просто рассказывают какие-то эпизоды из своей жизни первому встречному или случайному попутчику в поезде, а описывают их в социальных сетях, причём в открытых постах. И как относиться к таким записям писателю, который их обнаруживает именно в качестве случайного встречного? Может ли он считать их прототипическими и использовать в собственном творчестве, преобразовывая? Или это будет плагиатом, поскольку истории записаны? Я не знаю ответа на этот вопрос, причем ни юридического ответа, ни этического. Природа творчества властно диктует писателю право втягивать в себя всё, что даёт ему жизнь, и выдавать затем в виде текста. Очень трудно идти против этой природы в связи с новыми способами социальных коммуникаций, и не уверена, что надо против неё идти. В общем, для меня вопрос остаётся открытым. Обычно я спрашиваю у авторов историй, если не услышала их, а прочитала, могу ли я использовать их в книгах, и пока не получала отрицательных ответов. Что будет, если получу, не знаю.

У меня был крайне неприятный эпизод в довольно давние времена, когда я ещё не понимала особенности социальных сетей именно в этом смысле. Я искала для героя профессию, которая была бы органична для того характера, который я задумала, и нашла идеально подходящую. Но профессия эта была редкой и, когда я стала собирать материал о ней, то обнаружила, что он очень ограничен. Правда, мне того материала, который имелся в открытом доступе, было достаточно, и я просто не задумалась над тем, что представитель этой профессии легко «узнает» себя в герое. То есть узнать именно себя он не мог, потому что герой не был похож на него ни в чем, но профессия и, соответственно, ряд ситуаций, с этой профессией связанных, могли быть узнаны. У меня такое бывало и раньше, это естественно. Когда герой у меня был врачом Красного Креста, я долго приходила к людям этой профессии буквально как на работу, и в результате получилось, что герой полностью мною придуман, у него нет прототипа, но все эпизоды его профессиональной деятельности абсолютно подлинные. Но это было двадцать лет назад, тогда истории «прототипами» мне просто рассказывались. А сейчас они этими условными «прототипами» не только рассказываются – в интервью, например, – но и записываются. Вот это-то я и не сразу осознала – по моей сетевой неопытности мне показалось, что эпизод, описанный на личной открытой странице, равен публичному интервью. Это, конечно, не так, и теперь я это понимаю, а когда-то мне пришлось пройти через очень непростые объяснения с незнакомым человеком, который был обижен на использование эпизодов из его жизни в моей книге. Ещё раз подчеркну: юридических претензий у него быть не могло, потому что он неоднократно рассказывал эти истории и устно, и в печатной прессе, но вот то, что они были также приведены в его блоге, делало ситуацию очень двусмысленной. К счастью, человек был интеллигентный, он принял мои извинения, и всё разрешилось спокойно. Но, обжёгшись на том случае, я теперь крайне осторожна в море коммуникаций.

- Проблема «творческой памяти»… Есть ли сущностная разница между заимствованием музыки/текста песни-однодневки, уходящей в небытие по окончании ротации, песни, где музыка и слова условно «общие», т.е. не подразумевающие индивидуального почерка, – и жестом искусства, априори предполагающем индивидуальность?

- Заимствование песни-однодневки – просто плагиат, здесь нечего обсуждать, её слова и музыка не «общие», а объект авторского права и подлежат юридической защите. Заимствование способа создания художественного произведения – как в приведённом мною примере с русским романом – явление объективное, которое надо просто сознавать.

Как на эти вопросы ответили Дмитрий Бак и Всеволод Емелин, вы можете прочитать на портале Textura.